This game has no name.
Я приду к тебе ночью. Нагая, но для зевак совсем не видимая. Я подышу
на стекло и приложу ладонь там, где видно, как ты спишь, разметав во
сне волосы, положив правую руку под подушку, нервно сжатую левой
рукою. Моя нежно-зеленая ладошка раскроется, как цветок лотоса. Сквозь
бордовые с белыми прожилками ткани вылезут электронные щупы декодера,
серебристыми ртутными гадюками проникнут глубоко в раму твоего окна на
25 этаже. Там под слоем пластика сокровенное нутро охранной системы,
там сердце электронного замка, наивно-невинное в своей уверенности в
завтрашнем дне, который для него вот уже десять секунд как упущен.
 Да, я только что выпотрошила твою охранную систему, как рыбу. Но
нежно, так что электронный мозг, оплавился от удовольствия, растаял
под моими умелыми руками. Термо-камуфляж спас меня от датчиков и я
чуть не рассмеялась: сенсорная система не успела понять откуда эта
смерть. Если конечно ИР умеет рефлексировать. Ну вот, я уже стою
перед тобой. Ты такой милый, ты похож на своё бедное субкомпьютерное
создание. Увы, мертвое, хочу заметить. С ним было весело, но слишком
быстро, надеюсь, с тобой будет интересней…
У тебя дергается глаз, под тонким бледным веком бьется невидимая
жилка. Я бы поцеловала ее … тонкие лезвия плавно скользят по твоей
слегка щербатой коже. Они еще не ранят ее, только слегка щекочут,
прорезая эпидермис. Ты морщишься, слегка раздувая ноздри. Я склоняюсь
над твоей головой с тонкими светлыми волосами. Они пахнут анашой и
кожным салом. Немного «Фруктисом», я так люблю его яблочный запах. Ты
неплохо пахнешь, остро и возбуждающе. Перед глазами поплыли зеленые
цифры: твоя ДНК, давление, пульс. Биопорт в твоем виске чуть светиться
от моего прикосновения. Я откину твое термоодеяло, оно мешает мне
рассмотреть твое тело. Мышцы на твоем животе слегка напряглись от
холодных пальцев. Нет, коготки я спрятала от тебя, но не волнуйся ты,
конечно, попробуешь их, это острое блюдо сегодня только для тебя.
 Милый, твой рот открылся во сне из его черной бездны блестящейтемной
струйкой ползет по подбородку слюна. Но может быть это оттого, что мои
пальцы слегка сжимают твой арийский нос? Так много вопросов которые ты
своим сопением оставляешь без ответа… например, зачем ты на ночь одел
эти семейники со свастиками? Технология все исправит: бережно провожу
нанолезвием по твоим худым бедрам. Шелк медленно опадает и собирается
между согнутых в коленях ног. Я слегка дую тебе в затылок, тонкие
волоски шевелятся и щекочут мне нос. Но мне не нужно что бы ты
просыпался сейчас. Твои тонкие влажные губы ползают в неге по
блестящей полоске зубов. Я пока только смотрю на цепочку позвонков на
твоей спине, в воздухе перебираю их, как буддист четки. Читаю мою
мантру «ом кибер панко хум». И наслаждаюсь твоей сладкой карамельной
беззащитностью, безмятежностью сна. Хочу сначала лечь рядом, повторить
твою ночную форму. Смотрю на плавно сдвигающиеся и раздвигающиеся
ребра. Я слушаю твое дыхание… В моей голове возникла совсем другая
идея: я раскидываю руки и зависаю над тобой вытянув прижатые друг к
другу ноги. Если бы ты сейчас открыл глаза, то заметил, что я похожа
на зеленого, мерцающего Христа. А ты все лежишь в этой дурацкой позе
эмбриона.
Наконец мне надоело левитировать, и я плавно опускаюсь коленями на
твой мягкий матрас. Провожу кончиком языка тонкую дорожку от уголка
глаза до биопорта и проникаю внутрь. Забираюсь в твои нежные мозги под
тонким слоем проводящей пленки инскина. Сейчас будет очень хорошо:
капелька эндорфина всасывается мгновенно… дыхание и пульс учащаются.
 Рука механическим пауком спускается по животу в низ, изящные пальчики
скользят по тонкой полоске волос от аккуратного пупка к темному
закрытому паху. Ты, постанывая, переворачиваешься на спину, и я
отбрасываю прочь шелковистую материю. Спинные четки больше не дразнят
меня своими бугорками.
Перекинув одну ногу через твой плоский живот, смотрю на блестящую от
испарины голую грудь с маленькими темными сосками. Я бы вывернула тебя
на изнанку уже сейчас… но я сдерживаю свою темную страсть, чтобы наш
чудный вечер не был испорчен моим нетерпеливым движением. Наш первый
вечер…
Насилие для меня изысканное удовольствие, сродни гурманству.
Медленно-медленно потягиваю его, как дорогое вино, чтобы не упустить
малейший оттенок причиняемой тебе боли. Не опошлить романтический
момент вульгарным убийством на почве классовой ненависти.
Моя рука спускается в заросли между твоих ног, находит слабый комочек
плоти, который пульсируя расправляется во вполне определенный член.
Тебе нравиться, когда я ритмично сжимаю и разжимаю твою мошонку? А
знаешь, что будет, если я сожму их чуть-чуть сильнее? Я могу, суставы
на моих пальцев заменены гидравликой, и я действую совершенно наугад.
 Сосуды под давлением взорвутся, тонкая кожа лопнет и железа
разбрызгает розовую густую жидкость в предсмертной сладострастной
судороге. За несколько секунд твои грязные простыни промокнут от крови
и спермы. Ты проснешься и наверняка не оценишь моих стараний, и
испортишь сюрприз своими визгливыми криками.
Так что я продолжаю разрисовывать кончиком языка твою костлявую грудь,
каллиграфически вывожу на твоей остро-соленой коже иероглифы любви. На
правом любовь, на левом красота. Мне приятно, и я пробую тебя своими
заточенными резцами. Кровь на краях тонкого разреза появляется не
сразу. Я дрожу, я жду ее появления. И вот я замечаю, как набухла
полоска вдоль выступающей острой ключицы. Судорожно выдыхаю и
высасываю густую соленую влагу с медным привкусом. По спине
прокатывает холодная волна восхищения и эйфории. Ты стонешь и
выпускаешь белую струйку мужского сока. Ты думаешь это сон?
Я медленно провожу кончиками пальцев по твоим губам, заставляя тебя
посасывать мой большой палец, ласкать бархатистой поверхностью языка
чувствительную подушечку. Ты все ещё спишь, но уже пытаешься
участвовать в моих жестоких, тайных играх. Твои руки начинают понимать
реальность моего маленького тела распластанного над тобой. С этим
надо что-то делать…
Рука вновь меняется, из бледно зеленых лепестков поднимается тонкая
ртутная трубочка с блестящим соплом и в тот момент, когда ты уже почти
открыл глаза, впрыскивает на слизистую облако серебристой пыльцы. Ты
широко распахиваешь очи, искривляешь в немом крике рот. Познакомься
мой новый драг «Бубен Нижнего Мирра». Синтетика на основе свойств
тетрадотоксина. Дополнено и исправлено мною. Не нужно сопротивляться.
Теперь, когда ты в сознании, я накрываю твой рот своим. Наши языки
сплетаются в неравной борьбе. Ты капитулирен, Meine Liebe. Ты послушен
и немного резок. Теперь ты сверху, твои влажные руки блуждают по моему
горячему телу, как психопаты в трущобах Лондона в погоне за Идору.
Резкие толчки заставляют мое тело изгибаться, впуская тебя все глубже
и глубже. В моем горле хрипит и булькает от крепко сжатых на нем
пальцев. Ты все ускоряешься. Если я закричу, твои родители нас
обнаружат, мой маленький Маркиз и все кончиться быстрее, чем я
надеюсь. Хотя я не вижу разницы между пулями, терзающими нераскрытую
плоть моего тела, и твоим упрямым членом в исступлении пытающимся меня
продырявить насквозь. Ты не спрашиваешь кто я. Твой ненадежный
инстинкт самосохранения подсказывает тебе, что звуки здесь лишние. И
ты сопишь, выдыхая мне в лицо горячей мятой долгоиграющей зубной
пасты. А может ты просто не веришь, что я СУЩЕСТВую? Как стол и
компьютер, или как дохлый ИР в его оплавленных кишках.
Я уже начинаю напрягаться, в глазах темнеет в носу неприятный запах
жженой изоляции. Наверное на тонкой коже, под твоими пальцами уродливо
расползаются багровые пятна. Но ты не можешь заставить себя
остановиться, до того как кончишь. И твоя лазерная леска, твои
никелиблесткие лезвия валяются там, куда я их закинула. Даже твою
катану, заказанную в пиратской инфосети на сайте www.hatoryhanzo.com
я убрала подальше от твоих тонких пальчиков. А ты, поскуливая от
напряжения, ударяешься в меня последний раз и думаешь что это все,
когда мои веки закрываются. Расслабившись и мелко подрагивая, ты
опускаешься, опадаешь на мое притворно неподвижное тело. Часть
гормонального выброса соединяется с компонентами «Бубна» и ты вдруг
понимаешь, что не можешь пошевелиться. Твои руки как плети, пальцы как
разваренные сосиски из соседней забегаловки.
Я медленно открываю глаза. И кожей чувствую твой страх, мистический
ужас, сдавленно мычишь не в силах заорать и выплюнуть густой противный
воздух из ноющих легких. Я надавливаю на точки под подбородком, и ты
открываешь рот, как деревянную куклу перекидываю тебя и впиваюсь в
нежный, еще трепещущий язык острыми, как скальпели, зубами. Я
запрокидываю голову - скользкая плоть очищенным моллюском проскакивает
по пищеводу. В твоих широко открытых глазах плещется панический
ужас. Пальцы моей левой руки зажимают сосуды, пока я правой ищу
пачку. Подкуриваю от твоей милой зажигалки, твою же сигарету. Выпускаю
тебе в лицо сизую струйку дыма. Ты плачешь. Я польщена, нет, правда.
Прижигаю пульсирующий обрубок бычком. Так приятно покурить после
секса.
Из костяшек медленно выползают четыре тонких титановых лезвия. Провожу
ими перед твоими глазами и слегка задеваю тут же расползающуюся кожу.
Тебе больно? Но ведь это так тебя возбуждает… соединяю наши биопорты
двумя длинными поводками из оптоволокна. Волна твоих эмоций накрывает
меня, как доза кислоты. Связь дает тебе гамму моих впечатлений, и ты
бьешься в конвульсиях. Это игра. Моя игра.
Я вновь прохожу путь от твоих губ до пупка и ниже. Он все еще стоит.
Кончик языка исследует его вздутое тело. Губами я медленно его сжимаю,
опираясь руками на прохладные бёдра. Несколько секунд держу его во рту
и неожиданно резко дергаю. Кровь фонтаном ударяет мне в лицо. Я со
смехом извлекаю твой член изо рта и, слегка раздвинув твои ноги,
забиваю между двух мокрых ягодиц. Твой мозг судорожно ищет решение,
пытается взломать меня изнутри, я даю тебе этот шанс. Ты можешь
увидеть себя со стороны. Узкие лезвия, сверкая в лунном свете,
впиваются в синеватый низ живота, с легким скрипом взрезают пласт
мускульной ткани. Вытираю правый черный глаз: в него набрызгало
кровью. Вся кровать набухла, как огромный мокрый нарыв. К
сожалению, нужно торопиться в соседней комнате зашевелились.
Ввожу руку в один из четырех разрезов. « Ну что хочешь еще что-нибудь
в меня засунуть? Или это я в тебя что-то засунула?» девочка в японской
школьной форме девяностых XX века доверчиво вопросительно смотрит в
твои расширенные до предела глаза. Пальцы протискиваются между
скользкими внутренностями под ребра. Ласково собирают в кулак
непослушного трепыхающегося зверька – твое горячее сердце. Резкое
движение и оно принадлежит мне. Глядя в твои широко раскрытые глаза с
расплывшимися зрачками, полопавшимися сосудами я слизываю с него
капающую кровь.
Ты продержишься еще около десяти минут, благодаря имплатату. Маленький
серый комок дрожащей плоти будет напрямую поддерживать твой мозг через
инскин. А пока действие наркотика заканчивается, и ты конвульсивно
двигаешь раскинутыми руками и ногами, я наматываю твои парящие
внутренности на талию, обворачиваю серебристые кишки вокруг шеи. Ну,
вот я уже готова лететь. Ты, наконец, понял, что это совсем не сон.
Твои губы шевелятся, на них пузыриться кровавая черная пена. Я вытру.
 Ты хочешь знать кто Я? Ты тянешь руку ко мне. Жалобно кривишь рот. Я
уже стою на подоконнике, раскинув руки готовая к свободному падению.
Медленно запрокидываю голову, рапидно раскрываю рот и выдаю на
ультразвуке, от которого лопаются твои барабанные перепонки:
- Это я, Sonomaru!

Current Location: Дома в кресле ...
Current Mood: nerdy
Current Music: errfect Circle

Душелов.

'Cause i want it now

I want it now

Give me your heart and your soul

And i'm breaking out

I'm breaking out

Last chance to lose control

Muse «Hysteria»

Да, да, сделай меня своей жертвой! я так люблю тебя… Сколько раз он повторял эти слова, выходя на прогулку по ночному городу. «Я люблю!»- безмолвно кричали его сутулые худые плечи.  «Сделай меня своим рабом!»- просили густые черные волосы, убей меня, молили ярко-бирюзовые глаза. у-бей, у-бей, у-бей. Он был красив и молод, порочен и распущен, нежен как юный ветер весной и мрачен как осенний дождь. Депрессия, говорил его психоаналитик, устал от жизни, думал он. И выходил на улицу, чтобы увидеть глаза своего самого дорого на свете человека – своего палача. Последний взмах густых черных ресниц, последний вздох на окровавленных разбитых губах, рисовало его горячечное воображение. Он шел по улицам, по самым грязным, с гнилыми деревянными домами, с подростками вдыхающими «Момент», с переполненными мусорными баками, зловонными бомжами и бомжихами, где равнодушно взирали на него выбитые глазницы пожарищ. Он ненавидел этот полудеревянный город, похожий на куклу, сшитую из продуктов ампутации. Новые дома, как свежие, а деревянные архитектурные памятники, как разлагающиеся хирургические отбросы.  И грязные гниющие швы кривых безумных улиц, текущих желтоватой жижей дождевой воды  вперемежку с кусками картона и целлулоидом пакетов. И он любил его, понимая, что не может жить в европейских, похожих на пластиковый манекен, городах. И не видел себя в футуристичном Токио. Его не привлекали танцовщицы Бали, дешевые мальчики из Пуэрто-Рико или Марди-Гра в Новом Орлеане. Хотя болотные огни Французского квартала все же изредка   мерцали в его страстных фантазиях о смерти, среди старых могил, потрескавшихся плит с зеленоватым налетом мха.

Он часто лазил в заброшенные здания, разглядывал свисающие лоскуты обоев, похрустывая битым стеклом и мусором раздавленных хозяйских вещей.  Фотографии обугленных балок, закопченных печных труб на фоне осеннего ясного неба и других немые свидетели неизбежной смерти всего сущего, как коросты покрывали стены его тайной комнаты.

Туда в самый мрак его жизни никогда никто не заходил. « Синяя Борода» гласила надпись на новенькой двери, ведущей в мрачное помещение. Для достоверности табличка была покрыта бурыми пятнами. Несмотря на это, его просторная квартира в новостройке имела весьма холеный вид. Постоянный доход от приисков в Бодайбо позволял превратить довольно среднее творение гастрабайтеров из Средней Азии  в настоящий  дизайнерский шедевр. Он и сам постепенно обретал художественную ценность, превращаясь в хорошо одетую, вылизанную и работающую на  кокаине латексную куклу. А вечерами с толпой чужих людей, кичливо называющих себя его друзьями он спускался на танцпол какого-нибудь ночного клуба.

Так бы и шла его жизнь день за днем в бесконечном кумаре марихуаны и бодяженого непонятно чем кокаина, если бы не эта аномалия в мозгу. Маленькая кнопочка самоликвидации запущенная непонятно кем. Табло огромное, как ночное небо Монголии, превратило его жизнь в постоянное ожидание смерти, щемящую тоску по утробной темноте. Мигающий отсчет бесполезной жизни.

Вот и сегодня  он ушел с драменбасс вечеринки с расколоткой мыслей в кипящей  жидким азотом черепной коробке. Невыносимым стал смех этих незнакомых, чужих людей и его девушка, вдруг показалась  клоном клона его потерянной в далеком детстве сестры. Его замутило, когда Полина положила руку ему на ширинку. Ее рот, сочащийся блестящей помадой хирургический надрез, раскрылся в ожидании поцелуя. Абсент вперемежку с таджикистанской травой в клочья порвал его надтреснутую психику. Что бы не заорать на эту тошнотворную фантошуÀ Иисуса, он вымученно улыбнулся и выдавил что-то вроде « Извини, совсем забыл… покормить моего кота, ты ж знаешь, цыпа, он взбесится, и в ботинки … ну ты понимаешь, я позвоню, не дуйся». Желудок мучительно сжимался, отвратительная горечь подкатывала к самому горлу. Изо всех сил он пытался сдержаться, пока  брал в гардеробе вещи, пока надевал непослушными руками мягкий вельветовый жакет, на длинный шарф его просто не хватило и выскочив за пластиковую дверь, он ударился головой о холодную шершавую стену, покрытую граффити. Тугая струя рвоты и жестокие спазмы  окончательно убедили его в несостоятельности земного существования.

 Поздняя осень с ее желтым давящим светом фонарей выдалась отвратительно теплой. И юго-западный ветер ласково перебирал его пряди,  словно мать, благословляя его на крестовый поход за смертью.

Незаметно для себя он дошел до железной громады Центральной рыночной площади. Там на засаленных лавочках шурша полиэтиленовыми пакетами с отбросами, кишели как отвратительные личинки, смердящие бродяги. Стараясь не смотреть на гоношащуюся в безжалостном свете фонарей черную массу, он попытался пройти в сторону  опустевшей улицы Урицкого. Из подворотни вынырнул кривой попрошайка, гремя грязной алюминиевой кружкой. На покрытых коростами губах пузырилась слюна, белесые брови тоже покрывали комья засохшего гноя. Отвращение и страх к этому жуткому человеческому существу смешались с жалостью к его убожеству. Бродяга   мыча тряс мятым алюминием подбираясь к нему все ближе и ближе, настолько близко, что он мог отчетливо различить густой жгучий  запах немытого тела. Болезненные спазмы вновь заставили его изрыгнуть остатки сегодняшнего пиршества прямо под ноги уродца. Пробормотав извинения, он вынул из кармана мятую купюру и сунул в немытую вонючую руку попрошайки, больше похожую на обезьянью лапу.   Холод, коснувшийся самых кончиков пальцев, заставил его обернуться, он вдруг понял, что запах от парня вовсе не похож на запах других бомжей, сладковатый трупный смрад забивал аммиачную вонь. На него смотрели сквозь склеенные ресницы холодные черные пленки, неуловимо менялся овал лица, стирались уродливые потеки и коросты, сладковатый гнилой дух заползал в легкие, заполняя сознание непонятным страхом. Как в легкой дымке неуловимо и в то же время совершенно отчетливо менялось тело стоящего перед ним. Длинные белые волосы, идеальная маска лица с выпуклым антрацитом глазниц на мертвенной синеве кожи. Тонкие палочки рук с длинными тонкими пальцами танцевали в лунном свете, на полупрозрачном зыбком теле висели черные лохмотья, покрытые земляной пылью. Как завороженный он глядел на это олицетворение смерти, отталкивающее и в то же время влекущее совершенной красотой формы. Страх удушливой волной подступил к горлу, когда холодная рука призрачного эфеба коснулась его шеи, а глаза заполненные чернотой приблизились к его лицу.  Черные губы  нежити коснулись его живых и онемевших. И внезапный острый приступ желание поднялся пьяной волной. Рот раскрылся и принял в себя извивающийся узкий язык, пахнущий разложением и болотной топью. Поцелуй неожиданно оказался приятным, пропало гнетущее чувство одиночества, страх перед будущим и гнев на окружающих. Все утонуло в тонком аромате лесных трав, который прятался под трупными миазмами. Холод погружал его тело в приятное забытье, совершенное слияние с незнакомцем, так кстати попавшемся ему на пути…

Он уже давно забыл как его имя, и сколько прошло времени с тех пор, как однажды 22 октября Душелов коснулся его нежного естества, поглотив страдания и радости, оставив лишь приятную пустоту и легкое сожаление смутных воспоминаний.

 

Фальшивый звон мелочи в жестяной кружке, у-бей, у-бей, у-бей. Быть может на твоей темной улице, быть может за твоей сутулой спиной. Все может быть, поверь, он все еще там, внутри…ждет тебя!

 

Current Mood: creative
Current Music: Muse